Озерница

Доброго времени суток!!!

Есть у меня одна чудесная заказчица. Ольга. Не передать словами, как она радует меня каждый раз, когда что-то пишет! И сообщения у нее теплые очень, и отзывы, и стихи потрясающие... А сегодня она порадовала меня вот таким посвящением! Словами не передать, в каком я нахожусь возбуждении и восторге!!! Приятно бесконечно, с юмором, а главное - и правда на меня похоже очень:) Приятного прочтения!

 

 

  Посвящается несравненной Твигги, в дождливый сумрачный день.

   Солнце нынче печёт, а дождь все никак не соберется. Но в доме царит полумрак: кормить очаг в летний зной, конечно иногда необходимо: огневку приманить, или в срочный амулет искры вплести, но если сохранить тишину и прохладу леса можно прямо под боком, ни за что не стану жертвовать ими, ради хищно поедающего тьму огня. Даже представить сейчас противно.

 От этого ко мне под крышу залетают ошалевшие от жары воробьи, шумные и пыльные.

Ворошат настеленную траву, переругиваются от тесноты, мешают мне ничего не делать.

Собственно, с воробьев все и началось. Склочные, наглые. Те же люди, только с крыльями. Стоило селиться в лесной чаще, чтобы заполучить такое соседство?

«Шило на мыло!» - недовольно шепчу, устраиваясь поудобнее. И понимаю, что накаркала:
Самый резвый молодой воробьишка, получив в ответ на звонкий щебет тычок от соседа, срывается с импровизированной жердочки. Роняя перья в падении, и стараясь выправиться, он задевает крылом верхнюю полку, кубарем катится на вторую, от чего на него и на меня, с ужасающим сердце звоном валятся готовые уже амулеты, полуодетые камни, лоскутки и сухоцветы. И… О ужас!.. накреняется огромная банка с одуванчиковым пухом!
  Я ору что-то совсем страшное. Как там? Настоящий мужчина это тот, кто кошку всегда зовет кошкой, даже если он об эту кошку споткнулся и упал?
 Так я и не претендовала на звание настоящего мужчины, когда в меня врезался на всех парах нечленораздельно визжащий воробей. Я визжала вполне членораздельно. И когда он оцарапал мне щеку, и когда запутался в волосах, птиц узнал о себе всю правду, и почти все о своих сородичах. А только почти, потому что потом раздался ужасный грохот.

Рухнула крыша! На такую прекрасную, такую молодую меня… Вот так погибла в цвете лет. Ничего не успела. И зачем заняла старый дом? Чинила крышу, полки эти вешала, полы мыла!.. думала поживу… а теперь все.
  Хотя, собственно, что «все»?.. Темно. Ничего нет. Что дальше?
А дальше я оглушительно чихаю, от того, что чем-то забит нос. И открываю глаза. Оказывается, сижу на полу. Пол каменный, серый, мозаичный, уж не знаю, кто над ним постарался, мой пол. А вокруг осколки. Снова чихаю. И выдаю обреченное:
-- ОЙ!!- сдобренное еще одним нелетописным словом. И с облегчением,  -- Жива-ая.
   Банка. Эта злосчастная громадина, полная сухих одуванчиков все-таки упала и прямо на меня. Кабы не рога, и впрямь пришлось бы проверять, что там наливают, на том свете.
  Ощупываю самое дорогое, голову то есть. Череп цел, рожки тоже. Но не успела я толком успокоиться, как рядом с ухом, в волосах забилось что-то живое, в ужасе пытаюсь вытащить и отбросить пищащее нечто, как-то я уже перевела ЭТО из разряда воробья, в разряд… стихийного бедствия ( читай нецензурное слово!).
 И вот, пожалуйста, насмерть приклеилась. К волосам - своим, к перьям-не своим, и к щедро осыпавшим меня парашютикам одуванчиков. Битый час их давеча собирала! Оказывается, вместе с банкой разбился еще один маленький, но куда более опасный для лесной живности, вроде меня (и этого крылатого чудовища) пузырек. Спорить готова, пожелай мой личный ангел отмщения принять телесное обличье, чтобы подпортить мне жизнь – не найти ему лучшей кандидатуры, чем эта небесная пташка!
   Со стоном оценив масштаб проблемы и пути решения, решила пожертвовать дорогим, но малым:
Ножницы лежали слишком далеко, а потому схватила нож. Злорадно рассмеялась и оттяпала. Нет, увы, не голову пернатому воплощению зла. Хотя он, кажется, проникся и какое-то время валялся на моей ладони, прикрыв глаза и судорожно подергивая лапками.    Но, вместо прекрасной воробьихи и прилетевших проститься птенчиков, на покрытую пухом, выпавшими перьями, моими свежесплетенными дредами растрепу, без тени сочувствия взирала я. Даже задиристые друзья его разлетелись, надеюсь, навсегда. Умирать в такой сомнительной обстановке мое личное чудовище передумало, и, с трудом отлепившись, костеря меня и весь мой род, до самого Праотца, полетело прочь, тем же путем, каким на полчаса раньше пробралось в мой дом. Утешением мне стало только то, что по пути он собрал на липкую спину ворох трав с крыши.
  Я, тем не менее, выглядела немногим лучше. Чтобы найти другой пузырек, пришлось собрать на себя еще немало драгоценного мусора по всему дому, благо он не так уж велик, так что, распахивая дверь, я еще могла передвигаться на своих двоих, хоть и напоминала чудо лесное куда больше чем обычно.

 

* * *

   Озеро пахло сосновыми иголками, цветущей в темноте леса голубой верховодкой, а теперь еще и мылом. Дорогим, выписанным из города, давно, вскоре после того, как я его покинула. Так уж вышло, что долго выносить грязь улиц и люд мне тяжело, а вот пользоваться некоторыми благами я люблю, горячо и страстно.
   К этой минуте, я уже перестала подвывать под нос страшные проклятия, увы, вопреки уверенности многих людей, совершенно бесполезные. А иначе подлый птиц как минимум покрылся бы волдырями, облысел и воспламенился. Но чувствовал он себя, если и не отлично, то, хотя бы, вполне здраво: по крайней мере, травяная кочка с клочком моих волос, которую я пару раз увидела краем глаза, по дороге на озеро, прекрасно летала, и даже не думала падать замертво.

   Кое-как отодрав от себя самое ценное имущество, и сложив на мягком песке то, что еще можно в перспективе спасти, я поняла, что самым лучшим решением станет намылиться и поплавать. Щедро умастив себя ароматной пеной я, с удовольствием, погрузилась в воду, с головой. И даже успела сносно отмокнуть прежде, чем неприятности решили продолжиться.
 

 Вот, такая чудесная уже расслабилась, переплыла озерцо. Дальний, берег был крутой, но дно располагалось совсем неглубоко, там можно было встать и  привести себя в порядок окончательно. Вынырнув из воды, уже почти счастливая, я распахнула глаза, отфыркиваясь и отплевываясь.

 Длинная тугая коса, убранная яркой лентой, светлое платье, явно готовое на праздник и надетое в первый раз, нить крупных бусин на шее… красоту такую несколько портил красный хлюпающий нос, опухшие глаза и грубая веревка, неумело обмотанная вокруг туловища, с огромным булыжником на другом конце.
-- Прощай, матушка, прости и ты меня, сиротинушку, -- причитала мерзавка, пока я, пыталась прокашляться: глотнула воды от неожиданности.

-- Мне и свет не мил без милого, прощай, солнышко ясное…
И где они слова то такие находят? Герои лубочные! Девка явно собиралась топиться.

   Так! Это ж как она додумалась, дуреха, в моем озере?! В моем?! Чтобы потом ее по всему лесу всей деревней искали?! Чтобы ее тело тут потом плавало? Где я купаюсь? А перекинется еще, не приведи Праотец, русалкой, это же совсем никакого житья не станет!
  Я закашляла совсем уж яростно, уже рыча и громко хватая воздух:
-- Ты… это…
-- А?– дуреха разлепила наконец заплаканные веки, заметила меня! -- ИИИ! Страховидло поганое!!!

 Вот ведь зараза! На себя посмотрела бы. Между прочим, я была уже почти отмыта, так что сомнительный комплимент предназначался моему истинному облику, на который вообще-то не жалуюсь. Я ругнулась в ответ. А девка начала меленько отступать от обрыва. Вроде бы передумала умирать. Но я не успела обрадоваться чудесному спасению: она напрочь забыла про камень, которым только что собиралась топиться. Отступив на всю длину, какую позволяла веревка, эта нахалка рванулась бежать. Раз, другой. Споткнулась и покатилась в обратную сторону. На меня, то есть. С обрыва. С криками.

--ААА! – визжала она.
--Э-Э-Э! – пыталась отступить я.
-- Чив! – проорал любопытный ворох травы и хвои, с трудом поднимаясь в воздух.
 « Надо же как его угораздило, и не разглядишь-то сразу…» -- подумалось мне. Подумалось тихо, медленно и отчетливо, как бывает когда на тебя падает визжащая дурища с тяжеленным булыжником на веревке. Я прощалась, провожая взглядом воробья, который уж теперь наверняка зарекся иметь со мной дело.


  Праотец миловал. Девица упала мимо, камень тоже, есть еще справедливость! Только легче мне жить не стало. Эта дурында не переставала истошно кричать, крыть меня на чем свет стоит. Если б только это! Окончательно запутавшись в промокшей насквозь одежде, негодяйка начала тонуть, там где воды было по пояс.
  Наверное, я просто не выдержала напряжения. Надо было бежать вслед за воробьем. Вот прямо сейчас. Хоть на крыльях. Ээх! Нет, я двинулась спасать эту дурищу. Зачем?...

 

 Вот, почти уже поставила ее вертикально, но та, не то от страха, не то раздумав тонуть совсем… поплыла. От меня. Через озеро. Она захлебывалась, визжала, поднимала тучу брызг. Зато скорости не сбавляла!
   Я выпрямилась и довольно отряхнула руки, хихикнула даже. Хорошо пошла.
 А потом… я вдруг оказалась под водой.

   Правильно. Камень. Булыжник этой вертевшейся дурехи. Как специально, опутал мою ногу веревкой, пока играла в спасительницу. Ниже колена сдавило совсем уж крепко. Но я сумела оттолкнуться и побежать за девкой. И, уж конечно, та не преминула оглянуться.


  Какое-то время мы бежали. Потом как-то плыли. Кажется, я даже топала по дну, поднимая илистые тучи, отталкиваясь свободной ногой и подволакивая связанную. Как не захлебнулась – не знаю. А моя утопленница проявляла просто чудеса живучести.
 И вот он, берег. Мой берег, с мягким песочком и разбросанными вещами. Но девка, почувствовав дно резко повернула и понеслась вдоль берега, голося:
-- Озерница, матушка! – это она мне. Ну хоть не «страховидло»! -- Пожалей! Не губи… -- эко запела!

-- Отпусти меня домой, ну пожалуйстаааа!!!

Кто бы меня саму домой отпустил?
  Веревку с новой силой стянуло на ноге. Ну нет! Больше выносить это было нельзя, я со всей злости запрыгала по дну. Девица не сдавалась, оглядывалась, причитала и тянула по-прежнему. Худо-бедно, я потихоньку все же добралась до берега, грохнулась всей тяжестью на песок. И сумела подтянуться к ножу. Тому самому, что уже отведал сегодня моих волос.
  Девка вдруг выдохлась:  совсем остановилась и обернулась, всхлипывая.
И вот, я предстала перед нею, всклокоченная, мокрая и разъяренная: говорить членораздельно я уже не могла, молча двинулась на прекрасную деву. С ножом. Та не выдержала страшного зрелища: напоследок всхлипнула и обмякла, медленно опустилась в прибрежную воду.
 Я перерезала веревку, и … да, вытащила утопленницу на берег. Желание купаться дальше пропало.

* * *

-- Наговорил ей чего? – заботливо спрашивает старушка и сметает крошки ладонью со стола.

На пороге высокий парень, он стоит нерешительно пригнувшись под низким косяком: хотел только заглянуть да спросить, а вот теперь, кажется, не знает, куда идти. Бабка Буга была последней надеждой в поисках. В деревушке принято было в горе и в ссоре искать у нее совета.
--Я и у матери ее был, говорит, все подружки ищут…

-- Заходи уж, -- машет старуха, -- садись. Сироту, значит, обидел. Сам знаешь, без отца она, защитить, значится, некому.
-- Да не трави уж душу, -- машет рукой гость, но за стол послушно садится, тяжко опускает голову на согнутые в локтях руки, -- ну рассорились, чего в запале не скажешь? Я в город уехать обещал, совсем… там другую найти. А какой мне город? Учиться поздно, батрачить – зазорно, кто ж знал, что она всерьез примет, да не спросясь убежит? Где она теперь, моя Березонька? Может и вовсе…

  Старушка совестить страдальца перестала, сам винится, сидит мрачнее тучи, а повинную голову и меч не сечет. Как бы сам чего не натворил…
-- Ты раньше срока беды не зови. Сама придет, тогда и скажешь.
-- Да, теть Буга, кабы заранее знать, где ее встретить, эту беду, может и горя бы не случилось…
-- Молчи, хорошо ли, плохо ли не знаешь, уж повывелись в краях наших горевестники. Мне ещё прабабка сказывала, как явится такой – беда в дом.
-- Что за горевестники такие, теть Буг? – насторожился парень. А бабка и рада: отвлечет от кручинушки сказкой, тоску черную развеет, глядишь, и подружки пропавшую невесту Березку найдут.
-- Были, говорят, звери такие. На разные голоса кричат, беду несут. Не то с крыльями – не то без, не то на лапах скачут, не то по ветру летят. Сидит в траве не увидать, молчит – в тиши не услыхать. Не то шерсть на них, не то перья, а не то волос человечий, -- голос старухи немного монотонный, привычный к сказыванию, тихо уводил от тяжких мыслей, разгонял печаль. Будто уже и не взрослый парень сидит пред нею: глядит, не мигает, глаза любопытно горят: совсем мальчишка, до сказок охочий, а та и рада стараться, -- и в прежние времена горевестника встретить не часто приходилось, а уж теперь… но коли явится на чьем дворе, закричит по-человечьи, да по птичьи, да зверем завоет, жди покойника.

-- Покойника…-- повторил парень, враз побледнев: вернулась гнетущая тяжесть, что там с милой, где она? Бабка спохватилась, что не о том речь завела, затараторила в испуге конец сказа:
-- А порой и дорогу к беде укажут, ежели не мешкать, да по сторонам не глядеть.
 Окончив, старуха повернулась к двери и позвала входить девушек. Те, оказывется, давно пришли и  стояли на пороге, прислушиваясь к разговору, подталкивая друг дружку локтями, беззвучно похихикивая, чтобы дослушать прежде страшный рассказ.

-- Нету, -- замотала головой одна, -- нигде нету. А мамка ее сказала, платье венчальное из сундука с приданным надела. И убегла. – последнее слово звучало весело, с вызовом.
Чужая печаль не своя, среди девиц послышались смешки.

-- Тише вы, сороки! – замахала старуха:
 Брошенный жених вдруг покраснел и стал подниматься, намереваясь показать малявкам, как его дразнить! Но не успел.
 Веселая девка вмиг спала с лица, вскинула дрожащую руку, указала на окошко позади бабушки и заголосила. А прочие, много ли им надо? Тут же подхватили рев. Шум поднялся такой, что во дворах завыли собаки.
  В мутном окошке билось что-то лохматое, взъерошенное, отчаянно верещащее, с длинным торчащим хвостом.
-- и мех звериный, и перья, и волос человечий… -- одними губами прошептал парень, и как заорал перекрыв бабий визг – тетечка Буга! Тетечка Буга! Это ж горевестник!!! Держи егооо!

 Вихрем разметал разом попритихших девиц выбежал во двор.

  Мирный вечер маленькой деревеньки был непоправимо нарушен жуткой суматохой:
Разбегались куры, шипели кошки и гуси, заливались лаем псы – и страшно верещало лохматое чудо, то по воздуху, то прыгая по земле, оно удирало через дворы от здоровенного парня, который прошибал изгороди и разгонял живность и разорял все, что вставало на дороге, но не отставал.
-- Стой, горевестник! Все равно догоню, чудище проклятое! Отдавай мою Березоньку, страшилище! Зашибууу!!!

* * *

«Немойденьнемойденьнемойдень!»

Я ругалась сквозь зубы и снова пыталась привести себя в порядок. Нога болела. Мокрая веревка въелась не на шутку и оставила жуткие следы, кое-где была содрана кожа. Локти и колени саднило, а волосы и одежда… чтоб этой дуре всю жизнь икалось! Вся, вся покрыая смесью озерной мути, песка и ила. Я злобно тратила остатки драгоценного мыла, оно пенилось, благоухало, но очищалась я о-очень медленно.
   А этой деревенщине хоть бы что: валяется себе в отключке, чистенькая, беленькая, будто заморским порошком «пудрой» прихорашивалась. Конечно, она большую часть пути поверху плыла, пока я под водой камень на себе тащила и не задохнуться старалась. Лежит, платье сохнет, бусы на шее блестят, даже коса не растрепалась. Утопленница!

  Вытащив девку на берег, я с минуту в испуге прислушивалась, дышит ли, жива ли? А убедившись, что нахалка и не думает умирать, страшно разозлилась и отправилась сызнова умываться. Я рычала, вздыхала и скрипела зубами, но упорно гнала от себя мысли, что когда-нибудь закончу устранять ужасные последствия и придется думать, что делать с деревенской дурищей дальше.

 

И тут послышались воинственные выкрики. Кто-то бежал по лесу и что есть мочи вопил несусветную ерунду, о том, что дескать, убьет, зарубит и выпотрошит.

  С меня совершенно точно геройства и благотворительности на сегодня было достаточно. Потому, наученная горьким опытом, в один миг вскочила, сгребла вместе с песком большую часть вещей, включая и нож, не хватало еще, чтобы мое имущество участвовало в справедливом возмездии. О последнем я услышала уже из кустиков. Совсем немного колючих, зато густых и зеленых, в таких одно удовольствие переждать неведомую… гхм… ерунду, вновь грозящую свалиться на мою безвинную голову.

  «Пусть сами разбираются, пальцем не пошевелю,» -- окончательно решила я. И тут же увидела что-то, уже едва порхающее, едва подпрыгивающее на излете. Только так этот ворох перьев, травы и прочего лесного мусора и успевал уворачиваться от здоровенного мужика. Последний тоже порядком выдохся, но тащил за собой дубину, в пол собственного роста, коей периодически пытался пташку приложить.

  Возможно, в начале пути это зрелище и было устрашающим, но теперь запыхавшийся детина останавливался, стоило пичуге коснуться земли. Потом, на вдохе, поднимал из-за спины свое бревно, пару секунд боролся: оно все явственнее перевешивало и парень превращался в памятник самому себе. Но все же медленно, с хрустом, одолевал: тяжко грохал о тропинку. Объект преследования к тому моменту уже, конечно, успевал подняться и найти себе новую кочку для отдыха. Но даже если бы тот оставался на месте, вряд ли мужику удалось бы попасть в цель. С меткостью у него явно были проблемы. В глазах что ли от усталости темнело? Или же был вусмерть пьяный.

  К последнему варианту все увереннее склонялся мой пытливый ум. Тем более, что мужик явно бредил: обзывал птицу буревестником. Даже увеличившая размеры куча хлама на гордого буревестника явно не тянула. И требовал у того показать, где какая-то береза. Горячка у него белая? Или клад, может, ищет? Знаем мы таких, стукнуться головой, наслушаются сказок зимой у печи, а в летнюю ночь прохода от них нет: то папоротников цвет ищут, то народец лесной пытают: покажи, дескать, где твой горшок с золотом зарыт, а не то… деревня, словом.

   Спокойно дорассуждать мне не удалось. Вконец замученный птиц нашел единственное достойное убежище на доступной ему высоте. И юркнул… ну конечно же это оказались мои кусты.

  Я в который раз за день выругалась, готовясь к разбокам с неотвратимо надвигающимся деревенским идиотом.

   Но до меня он не дошел. Остановился на пол пути и уставился на лежащую девушку. Как-то я о ней успела позабыть, ввиду последних событий.

-- Оох, -- только и произнес парень, роняя дубину, медленно пошел, уже не различая ничего, кроме моей «утопленицы».

  А я тихонько сидела в кустиках, придерживая липкий ворох травы с воробьем посередине. Птиц тот самый, мой, настолько устал, что даже не делал попытки вырваться из рук. Счел, видимо, что лучше уж злая, но знакомая я, чем незнакомые и не менее злые люди.

  Кажется, к девице детина агрессии не пороявлял:

--Березка, Березонька…. – сгреб он деву в охапку, пытаясь привести ее в чувства, -- ты не умирай, не бросай меня, милая…

 От избытка чувств зашмыгал носом, голос предательски дрогнул. И та, конечно же, тут же пришла в себя. А я-то голову ломала, что с ней делать буду!

Вместо испуга, девушка улыбнулась и сладко потянулась, как со сна.

-- Важик… милый мой… -- она сперва обняла его. Потом уж удивленно оглянулась, -- ты откуда тут?

  Парень все гладил ее голову, сжимал и отогревал руки, будто все не верил, что перед ним настоящая девушка, а не дух.

-- Меня страшный зверь, горевестник, к тебе привел. Я уж думал сгинула ты, не живая, ан, видно, успел.

-- А меня озерница отпустила. Сперва утопить хотела, уж я ее молила, слезами заливалась, домой просилась. Тогда пожалела…

  Дева поднялась, вглядываясь в озеро и пустынный берег. С ней встал и жених.

Вот значит как! Жених и невеста! два сапога пара, да оба на левую ногу! Ненормальные. Распалялась я все больше и больше. Любовь у них значит и примирение. Свадьба! А я из-за из дурных голов сегодня такоогоо натерпелась!

  Кусты перед молодыми чуть шевельнулись и обиженно взвыли.

Первой откликнулась красна девица:

-- Спасибо тебе озерница-матушка, что беды не попустила, -- поклонилась она кустам в пояс.

-- И тебе спасибо, зверь чудесный, горевесник, что к любимой меня привел. – согнул спину, вторя подруге жених.

  В ответ я зачерпнула горсть грязи побольше, поднялась во весь рост, и послала их так далеко, глубоко и забористо, что возлюбленные в миг побледнели, повернулись, кажется не успев даже разогнуться, пустились в бегство. В след им летели возмущенные трели страшного в гневе зверя Горевестника и пригоршня грязи в купе с моими проклятиями.

Не знаю, как с проклятиями и точкой назначения, но грязью в свою «утопленницу» я попала. На душе сразу стало полегче.

* * *

День клонился к вечеру. Я уже собрала по берегу свои пожитки, заветный пузырек, нож и прочее имущество. Солнце садилось. Вокруг домика моего было тихо и безлюдно.

   Я проверила.

    Со вздохом открыла остатки любимого драгоценного мыла. В маленьком тазике с теплой водой мне предстояло отмыть сташного зверя, Горевестника.

  В завершение скажу, птиц отмылся. Но не полностью. Кажется, приросли некоторые листики и травинки. А из облезлого, ободранного хвоста по-прежнему торчал длинный клок волос.

* * *

-- Счастья тебе, Березонька! Живите долго, детишек родите! А что же это у тебя за камень самоцветный?

  На груди у невесты серебрилась и переливалась крупная дорогая брошь: темно-синий камень, в обрамлении маленьких, тонко ограненных и искусно вплетенных в светлое серебро.

-- А это Озерница-матушка нам подарила,-- бросила со своим… благословением.

* * *

 

Сдается мне, теперь надобно создать эту самую брошь-кулон, что подарила Озерница:)) Бесконечное спасибо, Милл, еще раз. Я Вас люблю!


  • Сайт
  • Магазин